Естествознание и теология

Сегодня звучит много возражений против того, что теология все более уверенно становится признанной научной дисциплиной. При этом возмущающиеся «возвратом в средневековье» как-то забывают о том, что вообще-то и вся наука выросла из теологии, причем, намного раньше средневековья, и теология сейчас отличается от средневековой – не по сути догматов, но по форме их раскрытия.

Несмотря на устоявшийся термин «темное средневековье», современная наука нарождалась именно в средневековых монастырях, где в схоластических спорах о величии Божьего Творения оттачивался формально-логический метод поиска истины, который лег в основу научного метода познания. Современная математика многое почерпнула из достижений средневековых схоластов, заменив лишь догмат, на основе которого строятся формально-логические конструкции. Здесь догмат принял форму недоказуемых аксиом, являющихся, как утверждается, результатом обобщения практического опыта людей. Однако, как показывает история с Н.И. Лобачевским, состав аксиом в науке и сами аксиомы могут существенно изменяться, порождая новые направления математики, оставляя без изменения сам метод.

Таким образом, математика, с ее недоказуемыми аксиомами, которые нужно принимать на веру, многое взяла именно из теологии. Почему мы уверены, что «дважды два четыре» и не можем поверить, что «Три может быть равно Одному»? Может быть последняя фраза лишена логики? Однако после Д. Гильберта с его бесконечными размерностями понятие математической логики стало шире того, что под логикой понимал Аристотель. Законы логики, оперирующей бесконечностями, отличаются от законов логики, оперирующей конечными категориями. Для бесконечных множеств утверждение типа А + А + А = А вовсе не являются чем-то абсурдным.

Есть еще и философия, наполненная зыбкостью и неопределенностью, выросшие из нее психология, политология и социология, которые вообще не имеют ничего общего с определенным точным знанием.

Наиболее безусловными научными направлениями считаются те, в которых многократно повторенный эксперимент, казалось бы, не дает возможности для иных трактовок, т.е. естественные. Однако такой распространенный взгляд на естествознание не учитывает некоторых тонких особенностей естественнонаучного способа поиска истины. Дело в том, что любая естественнонаучная теория является не более чем научной моделью реальных природных явлений. В то же время, любая модель отражает реальность лишь в общих чертах, выделяя «главное» и абстрагируясь от «несущественных» деталей. Здесь кроется главная опасность естественнонаучных теорий (моделей), способных порождать заблуждения. Так, любой физик должен всегда помнить о тех границах, в которых справедлива та или иная теория. Выход за эти границы в рамках данной теории недопустим. Более широкий взгляд на мир требует обращения к более общей теории.

Но еще важнее помнить, что одно и то же явление с одной и той же точностью и широтой охвата может быть описано принципиально разными моделями, подтверждаемыми в эксперименте. Например, одна и та же физическая задача может быть решена как с позиций физики Ньютона, опирающейся на причинно-следственную логику рассуждений (от частного к целому), так и с позиций физики Лагранжа, отличающейся «обратной логикой» (от целому к частному). Термодинамические системы могут описываться как классической термодинамической моделью, построенной на положении о непрерывности физических сред, так и молекулярно-кинетической моделью, в основе которой лежит положение о дискретном строении вещества.

Можно возразить, что все эти модели не противоречат друг другу, а взаимодополняют друг друга. Но это лишь потому, что физика тщательно следит за «научной чистотой» признанных ею моделей. Множество теорий, которые способны конкурировать с «академической» теорией отвергаются, не потому что они неверны и не подтверждаются в эксперименте, а потому что они являются «еретичными» по отношению к генеральному научному догмату. Например, с большим трудом пробивает себе дорогу теория информации, строящаяся на положении об информационной природе физических взаимодействий. Еще большие трудности испытывают теории, которые так или иначе допускают справедливость принципа целесообразности. И это не потому что наличие принципа целесообразности не подтверждается в эксперименте (вся живая материя проникнута принципом целесообразности), а потому что из него вытекает логичное следствие о наличии в природе разумного начала, чего «академическая» наука допустить не может.

Цель науки – изучить то, что человеку доступно; область религии – там, где научные методы уже не работают. Со времен пророка Ездры наука многого достигла, но и сегодня не кажутся чем-то легким те задачи, которые дал ему Ангел. «Тогда отвечал мне посланный ко мне Ангел, которому имя Уриил, и сказал: сердце твое слишком далеко зашло в этом веке, что ты помышляешь постигнуть путь Всевышнего. Я отвечал: так, господин мой. Он же сказал мне: три пути послан я показать тебе и три подобия предложить тебе. Если ты одно из них объяснишь мне, то и я покажу тебе путь, который желаешь ты видеть, и научу тебя, откуда произошло сердце лукавое. Тогда я сказал: говори, господин мой. Он же сказал мне: иди и взвесь тяжесть огня, или измерь мне дуновение ветра, или возврати мне день, который уже прошел. Какой человек, отвечал я, может сделать то, чего ты требуешь от меня? А он сказал мне: если бы я спросил тебя, сколько обиталищ в сердце морском, или сколько источников в самом основании бездны, или сколько жил над твердью, или какие пределы у рая, ты, может быть, сказал бы мне: «в бездну я не сходил, и в ад также, и на небо никогда не восходил».  Теперь же я спросил тебя только об огне, ветре и дне, который ты пережил, и о том, без чего ты быть не можешь, и на это ты не отвечал мне. И сказал мне: ты и того, что твое и с тобою от юности, не можешь познать; как же сосуд твой мог бы вместить в себе путь Всевышнего и в этом уже заметно растленном веке понять растление, которое очевидно в глазах моих?» (3 Ездры 4, 1-11).

В  отношении использования естественнонаучных методов в изучении богословия, хорошо сказал  М.В. Ломоносов: «Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал Свое величество, в другой – Свою волю. Первая – видимый сей мир, Им созданный, чтобы человек, смотря на огромность, красоту и стройность его зданий, признал Божественное всемогущество, по мере себе дарованного понятия. Вторая книга – Священное Писание. В ней показано Создателево благоволение к нашему спасению. В сих пророческих и апостольских боговдохновенных книгах истолкователи и изъяснители суть великие церковные учителя. А в оной книги сложения видимого мира сего суть физики, математики, астрономы и прочие изъяснители божественных в натуру влиянных действий суть таковы, каковы в оной книге пророки, апостолы и церковные учители. Нездраворассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулом. Таков же и богословия учитель, если он думает, что по Псалтире научиться можно астрономии или химии»[1].

В отношении того, зачем нужна такая наука, как теология, кажется уместным обратиться к словам К.С. Льюиса. Льюис не считал личный религиозный опыт решающим в вопросах определения истинности той или иной религии. Вспоминая беседу с одним военным, который говорил о том, что пережил однажды в пустыне ощущение присутствия Бога, после чего все религиозные рассуждения кажутся ему безжизненной схоластикой, Льюис так писал об этом: «В каком-то смысле я согласен с этим человеком. Вполне возможно, что он и впрямь пережил встречу с Богом в той пустыне. И когда от личного опыта он обратился к христианской доктрине, то, видимо, почувствовал, что переходит от чего-то реального к отвлеченному и не очень значимому. Наверное, что-то подобное испытывал бы человек, который видел Атлантический океан с берега, а теперь рассматривает его на карте. Сравнимы ли океанские волны с куском раскрашенной бумаги? Карта … составлена на основании открытий, сделанных сотнями и тысячами людей, плававших по настоящему Атлантическому океану, то есть, как бы впитала в себя богатый опыт, не менее реальный, чем тот, который пережил человек, стоявший на берегу. За одним исключением. Человек этот видел океан лишь в каком-то одном, доступном ему ракурсе. Карта же сконцентрировала в себя все опыты вместе взятые. Теология подобна карте. Доктрины – это не Бог. Они вроде карты. Но карта эта составлена на основании того, что пережили сотни людей, которые вошли в реальное соприкосновение с Богом. В сравнении с этим любые чувства, которые, возможно, посетили вас или меня, очень примитивны и расплывчаты. Иными словами, теология — это практическая наука, особенно в наши дни»[2].

Парадокс человеческого мышления состоит в том, что в любом явлении природы можно четко выделить две противоречивые системы отсчета, две точки зрения. Одна точка зрения опирается на детальность мира. Человек, стоящий на такой позиции, обладает хорошими аналитическими способностями, он четко различает детали явлений мира, ему кажется, что мир состоит из множества не зависимых друг от друга объектов. Например, человечество состоит из отдельных людей, природа – из отдельных организмов, а каждый организм – из отдельных клеток. Любимый инструмент познания для аналитика – микроскоп, через который хорошо различимы мелкие детали, но зато невозможно смотреть вдаль. Поэтому аналитик близорук, он слеп по отношению к большим расстояниям. Он не видит того, что все детали являются лишь частями единого и неделимого целого.

Есть и такая точка зрения, такая позиция, с которой человеку открывается глобальная целесообразность всей Вселенной, ее жизненность и разумность. Правда, при этом становятся неразличимыми детали. Ведь когда смотришь вдаль, детали смазываются. Это как если мы будем рассматривать мир через телескоп. На таких позициях стоит теология.

Совместить обе точки зрения невозможно, так же как невозможно построить микроскоп, который одновременно служил бы еще и телескопом. Поэтому люди обычно склоняются в ту или иную сторону, становясь зачастую слепыми по отношению к противоположной точке зрения. Гармоничный человек не ограничивает себя одной системой отсчета. Он знает о противоречивой сущности мироздания и развивает в себе оба инструмента познания, пользуясь поочередно то одним, то другим. Нельзя совместить в одном приборе и микроскоп, и телескоп, но никто не запрещает иметь у себя оба прибора.

Как представители ученого мира, мы должны уметь обосновать свою точку зрения. Когда перед нами появляется «неразрешимый» вопрос или непонятное явление, не обязательно ставить под сомнение свою веру или свое мировоззрение,  можно принять явление, как данность, даже если мы не знаем его природу. Верующий человек молится и через какое-то время либо находится ответ, либо приходит осознание того, что это вполне вписывается  в его миропонимание, но как взгляд оппонирующей стороны, имеющей противоположные ценности. Он вовсе не думает, что может ответить на любой вопрос. Если при этом он является еще и представителем мира науки, то он пытается понять природу явления. Вовсе не обязательно отвергать явление только потому, что оно не вписывается в известные на сегодня научные теории. Наука уже много раз пыталась отвергать вещи, не вписывающиеся в те концепции, которые были общепринятыми в свое время. Достаточно вспомнить опыт Парижской академии наук, считавшей когда-то, что любые слухи о метеоритах – это плод человеческого невежества, так как «небо не является каменным сводом, поэтому камни с неба падать не могут». Совсем недавно (в 70-х годах 20-го века) плодом ненаучного воображения считались шаровые молнии. После таких радикальных заявлений науке часто приходилось в корне менять свои позиции. Учитывая опыт истории науки, если относиться к ней, как к способу поиска истины, а не как к способу отстаивания своих амбиций, нужно крайне осторожно относиться ко всему непонятному.

 

Приложение к статье:

Лосев А.Ф. Диалектика мифа. М., 2008

С. 42-43

… если брать реальную науку, т.е. науку, реально творимую живыми людьми в реальную историческую эпоху, то такая наука решительно всегда не  только сопровождается мифологией, но и реально питается ею, почерпая из нее свои исходные интуиции.

Декарт – основатель новоевропейского рационализма и механизма, а стало быть, и позитивизма. И вот оказывается, что под этим позитивизмом лежит своя определенная мифология. Декарт начинает свою философию с всеобщего сомнения. Даже относительно Бога он сомневается, не является ли и Он также обманщиков. И где же он находит опору для своей философии, свое уже несомненное основание? Он находит его в Я, в субъекте, в мышлении, в сознании, в «ego», в «cogito». Почему вещи менее реальны? Почему менее реален Бог, о котором Декарт сам говорит, что это яснейшая и очевиднейшая, простейшая идея? Почему не что-нибудь еще иное? Только потому, что таково его собственное бессознательное вероучение, такова его собственная мифология, такова вообще индивидуалистическая и субъективистическая мифология, лежащая в основе новоевропейской  культуры и философии. Декарт – мифолог, несмотря на весь свой рационализм, механизм и позитивизм. Больше того, эти последние его черты только и объяснимы его мифологией; они только и питаются ею.

Другой пример. Кант совершенно правильно учит о том, что для того, чтобы познавать пространственные вещи, надо к ним подойти уже в обладании представлениями пространства. Действительно, в вещи мы находим разные слои ее конкретизации: имеем ее реальное тело, объем, вес и т.д., имеем ее форму, идею, смысл. Логически идея, конечно, раньше материи, потому что сначала Вы имеете идею, а потом осуществляете ее на том или другом материале. Смысл предшествует явлению. Из этой примитивной и совершенно правильной установки Платон и Гегель сделали вывод, что смысл, понятие – объективны, что в объективном миропорядке сплетены в неразрывную реальную связь логически различные моменты идеи и вещи. Что же теперь выводит отсюда Кант? Кант из этого выводит свое учение о субъективности всех познавательных форм, пространства, времени, категорий. Его аргументы уполномочивали его  только на констатирование логического предшествия форм и смыслов – текущим вещам. На деле же всякая «формальность», оформление, всякое осмысление и смысл для него обязательно субъективны. Поэтому и получилось то, чего можно было бы и не доказывать и что являлось его исходным учением и мифологией. Рационалистически-субъективистическая и объединено-индивидуалистическая мифология празднует в кантовской философии, быть может, свою максимальную победу.

 С. 54-55

… метафизика Нового времени почти всегда приводила к тому, что, например, понятие материи гипостазировалось и проецировалось вовне в виде какой-то реальной вещи, понятие силы понималось почти всегда реально-натуралистически, т.к. по существу ничем не отличалось от демонических сил природы (как мы это находим в разных религиях и т.д.), <но только с явными признаками рационалистического вырожденчества> Нужно ли все это науке как таковой? Совершенно не нужно. Дело физика доказать, что между такими-то явлениями существует такая-то зависимость. А существует  ли реально такая зависимость и даже само явление, будет ли или не будет существовать всегда и вечно эта зависимость, истинна она или не истинна в абсолютном смысле, – ничего этого физик как физик не может и не должен говорить. Все эти бесконечные физики, химики, механики и астрономы имеют совершенно богословские представления о своих «силах», «законах», «материи», «электронах», «газах», «жидкостях», «телах», «теплоте», «электричестве» и т.д. Если бы они были чистыми физиками, химиками и т.д., они ограничились бы выводом только самих законов и больше ничего, да и всякие «законы», даже самые основные и непоколебимые, толковались бы у них исключительно как гипотезы. Это было бы чистой наукой.

 С. 156

Атеизм есть догмат, а не наука. Атеизм есть вид догматического богословия и является предметом истории  религии. Нужно веровать в знание, надеяться на знание, любить знание, а не просто знать знание, – чтобы быть настоящим безбожником. И нужно веровать в веру, надеяться на веру и любить веру, а не просто знать веру, — чтобы быть настоящим религиозным человеком. Миф знания и миф веры, знание как догмат и вера как догмат – вот где подлинная человеческая, а не учено-кабинетная реальность.

 С. 157-158

Я, кажется, не буду ничего утверждать нового и особенного, если скажу, что Средневековье основано на примате трансцедентных реальностей, Новое же время превращает эти реальности в субъективные идеи.  Отсюда весь рационализм, субъективизм и индивидуализм Нового времени. Новоевропейская культура не уничтожает эти ценности, но она превращает их в субъективное достояние. Она лишает объекты их осмысленности, их личностности, их самостоятельной жизни, превращая внешний мир в механизм, а Бога – в абстрактное понятие. Поэтому индивидуализм, кульминирующий в так называемом романтизме, и механизм – диалектически требуют один другого. Эта эпоха выдвигает на первый план отдельные, дифференцированные способности или всего субъекта, напрягая это до противоестественных размеров; все же прочее превращается в некое аморфное чудовище, в безглазую тьму, в бесконечно расплывшийся, черный и бессмысленный, механистический мир ньютоновского естествознания. Отсюда такие лозунги, как знание без веры, такое вероучение и мифология, как о всемогуществе знания, это постоянное упование на науку, на просвещение, этот слепой догмат «в знании – сила».

 С. 163

Если материя вещи есть реальность вещи и больше ничего, то материалисты – Платон, Аристотель и Плотин, ибо они признавали реальность космоса и даже давали его великолепную диалектику; материалисты – все Отцы Церкви, ибо они признавали реальность Бога, реальность творения мира, реальность творения и грехопадения человека, реальность Христа и всей евангельской истории, реальность гибели и спасения людей и т.д.

 С. 167-168

Я много раз говорил, что материя как таковая, чистая материя есть только одна из самых обыкновенных абстракций человеческого ума. Она не смерть, но некое отвлеченное понятие. Однако же материалист ни в коем случае не может и даже не имеет права говорить о материи только как о таковой, т.е. только как об отвлеченном понятии. Он должен его абсолютизировать, т.е. представить в виде единственно возможного абсолютного бытия. Но как только мы допустим это, так тотчас же материя обращается во вселенское мертвое чудище, которое, будучи смертью, тем не менее, всем управляет. Позвольте, да почему же «мертвое», почему «чудище», – спросит материалист. А потому, что мне некуда деть категорию личности и категорию жизни. Ведь эти две категории есть совершенно неизбежное, совершенно естественное и, я бы сказал, совершенно банальное достояние и всякого живого опыта и всякой диалектической мысли. Куда же мне деть эти категории? Если бы вероучение материализма допускало положить в основу бытия «жизнь» и «личность», тогда я не мог бы говорить ни о смерти, ни о чудище, но тогда и материализм перестал бы быть материализмом. Материализм утверждает, что все в конечном итоге управляется материей и сводится на материю. В таком случае все управляется мертвым трупом и сводится на него.

 С. 169

Материалисты верят в чудесное, сверхъестественное воплощение – чуть-чуть только что не от отца, а пока только какой-то глухой и слепой матери-материи – воплощение в некое ясное и осмысленное слово, в реальные вещи, причем материалистический догмат требует, чтобы была «сила и материя», чтобы было движение, а не просто мертвые вещи (некоторые даже и материалистическую диалектику определяют как науку об общих законах движения), подобно тому, как и в христианской религии воплотившееся Слово Божие обещает ниспослать и ниспосылает «иного Утешителя. Духа Истины, который от Отца исходит», чтобы Он сообщил благодатные силы для жизни, проповеди, творчества и «движения». Так материалистическое учение о материи, законах природы (действующих в вещах) и движении есть вырождение христианского учения о троичности Лиц Божества и о воплощении Сына Божия, – вырождение, которое тем не менее в такой же мере мифологично и догматично, как и любая религиозная догма.

 С. 201-203

Так, если взять христианскую мифологию, то творение мира есть величайшее чудо, искупление – величайшее чудо, рождение, жизнь и смерть человека – сплошное чудо. Спрашивается: что же такое является тогда чудом, если не-чуда вообще никакого нет, если вся мировая и человеческая жизнь, со всеми ее мелочами и подробностями, есть сплошное чудо?

… Не нарушение законов природы есть чудо, а, наоборот, установление и оправдание, их осмысление. С точки зрения мифического сознания чудо-то и есть установление и проявление подлинных, воистину нерушимых законов природы.

 С. 271

… понятие Бога есть условие и цель мыслимости бытия, как всего бытия, как цельного бытия. Вот почему понятие Бога рушится одновременно с разрушением интуиции цельности бытия вообще. Новоевропейская мысль не только отринула реальность Бога. Одновременно пришлось отринуть и реальность очерченного и обозримого космоса, т.е. мира вообще; пришлось отринуть реальность души, природы, истории, искусства и т.д.

Авторы:

Тихонов А.И.

Доктор технических наук, профессор, заведующий кафедрой физики Ивановского государственного энергетического университета

 

Федотов А.А.

Доктор исторических наук, кандидат богословия, академик РАЕ, профессор Ивановского филиала Института управления (г. Архангельск)



[1]  См. : Ломоносов М.В. Явление Венеры на Солнце: Прибавление (полностью) // Полное собрание сочинений. Том 4. Труды по физике, астрономии и приборостроению 1744-1765гг. М.-Л.: Академия наук СССР, 1955, с.370-376.

[2] Льюис К.С. Просто христианство //  Собр. соч. : в 8 т. Т. 1. СПБ., 2004. С. 139-141


Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.