Религиозный опыт

Религиозный опыт имеет иную природу, чем естественнонаучный, но от этого он не становится менее реальным. Возможно, он вытекает как следствие из интуитивного метода познания. Однако здесь акцентируется одна тонкая особенность человеческого миропонимания, в определенной степени противостоящая самому понятию «знание».

Есть такая сказка «Аленький цветочек». В ней девушка, несмотря на то, что говорили ей родные, несмотря даже на то, что говорили ей собственные глаза, верила, что «чудовище» – это прекрасный молодой человек. И вера ее осуществилась: «чудовище» стало таким, каким видели его глаза любви. Герда в «Снежной королеве» своими слезами и подвигами, совершенными во имя любви растопила ставшее ледяным сердце ее брата Кая. Подобными примерами изобилуют сказки многих народов. Именно вера является неотъемлемым элементом религиозного опыта.

Если знания ассоциируются с определенным объемом информации об окружающем мире, то вера всегда ассоциирована с активным, волевым началом человеческой души. Вера – это своеобразное обращение к чему-то непостижимо высокому или к внешнему миру с требованием, просьбой, молитвой и т.п.  И в отличие от научного метода, опирающегося на принцип объективности и скептично относящемуся к возможностям реализации внутренних мысленных просьб человека, направленных неизвестно куда и неведомо Кому, религиозный опыт строится на нелогичной убежденности, что эти просьбы никогда не останутся без внимания.

Христос говорит в Евангелии: «все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам» (Мк. 11,24). «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «прейди отсюда туда», и она прейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф. 17,20). Апостол Павел в послании к Евреям писал, что «вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11, 1). И далее он писал о пророках, которые «верою побеждали царства, творили правду, получали обетования, заграждали уста львов, угашали силу огня, избегали острия меча, укреплялись от немощи, были крепки на войне, прогоняли полки чужих; жены получали умерших своих воскресшими» (Евр. 11, 23-25).

Считается, что такая сильная вера дается далеко не каждому – это дар Божий. Но вера – это не только дар, это и крест. Протопресвитер Александр Шмеман писал, что «вера, в ту меру, в какую она подлинная вера, не может не быть внутренней борьбой. «Верую, Господи, помоги моему неверию…». Религиозное чувство потому и «удовлетворяет», что оно пассивно, и если на что и направлено, то больше всего на помощь и утешение в житейских нуждах. Вера непременно жаждет целостности, просвещения собою, подчинения себе и разума, и воли, и всей жизни. Религиозное чувство легко принимает разрыв между жизнью и убеждением и благополучно уживается иногда с целым мировоззрением, не только чуждым христианству, но зачастую открыто ему противоречащим».

Не следует путать веру и доверие, построенное на знаниях, полученных рассудочным путем. Любое рассудочное знание является результатом осмысленной обработки информации, приходящей к нам из внешнего мира. Построив однажды мировоззренческий базис, человек соизмеряет любую вновь поступающую информацию с этим базисом на предмет непротиворечивости. Все, что не противоречит этому базису, человек воспринимает с доверием и, наоборот, человек не доверяет всему, что противоречит его мировоззрению. В отличие от рассудочных знаний, вера является особой формой знаний, идущих из глубины человеческой души, то есть (в терминологии психоанализа) из подсознания. В каком-то смысле вера является результатом внутреннего, неосознанного, интуитивного выбора своей позиции в отношении к внешнему миру. Любая информация, приходящая извне, проходит обработку в глубинных структурах человеческой души на предмет внутреннего согласия с этой информацией. При этом выводы рассудка и веры могут противоречить друг другу. Человек никогда не сможет поверить в то, что отторгается его внутренним миром. Внутреннее согласие с какой-то идеей свидетельствует о единстве внутреннего мира человека с этой идеей. Поэтому вера – это еще и способ общения со своим внутренним Я, со своим подсознанием. Вера – это способ вхождения в свой внутренний мир, способ самопознания, основанный на активации интуитивного канала знаний.

Древние мудрецы считали, что существует прямой путь к Истине, который лежит через наш внутренний мир. Давно замечено, что человек может активировать свой интуитивный канал знаний и напрямую общаться со своим внутренним миром, входя (произвольно или нет) в состояние, характеризующееся особого рода концентрацией мышления, высокой степенью сосредоточенности, медитации. При этом теряется ощущение реальности, и человеческий разум растворяется в обдумываемой проблеме, отождествляется, сливаясь с ней в единое целое. Подобно состояние, например, возникает при чтении захватывающей книги. При этом мышление в привычном смысле останавливается, уступая место созерцанию. Если предметом внимания являться нечто возвышенное и грандиозное (Бог, Вселенная), то человек испытывает особое религиозное чувство – экстаз, откровение, озарение, которое иногда еще ассоциировано с понятием всезнания.

Так признанный христианский теолог В.Н. Лосский пишет: «Следует прибегать к экстазу, к единению, в котором человек всецело поглощается объектом и составляет с ним одно целое, где всякая множественность исчезает, где субъект больше не отличается от своего объекта»[1]. Правда, здесь одной концентрации мало. Здесь не поможет даже огромное желание. Нужно подобие с Творцом. А это достигается ежедневным кропотливым трудом, который называется духовным подвигом. «Необходимо очищение, надо отбросить все нечистое и даже все чистое; затем надо достигнуть высочайших вершин святости, оставив позади себя все Божественные озарения, все небесные звуки и слова. Только тогда проникнешь в тот мрак, в котором пребывает Тот, Кто за пределами всяческого»[2]. «Нужно вернуться к своему началу и вместо того чтобы быть множественным, стать единым существом, если мы хотим созерцать начало и Единое»[3] .

В молитве человек может достичь состояния «абсолютного знания» или по терминологии христианства «благодати Святого Духа». Правда, отмечается, что это зависит не столько от самого человека, сколько от Воли Бога. Не нам решать о степени своего подобия Творцу. Такого состояния достигает лишь тот, кто полностью отрешится от всех связей с материальным миром, даже от своей самости, характерной чертой которой является человеческая воля, потому что личностный фактор не позволяет отождествить себя с предметом концентрации внимания. «Чтобы приблизиться к Нему, надо отвергнуть все, что ниже Его, то есть все существующее»[4]. «Нужно отказаться как от чувств, так и от всякой рассудочной деятельности, от всех предметов чувственных и умопостигаемых; как от всего, что имеет бытие, так и от всего, что бытия не имеет, для того, чтобы в полном неведении достигнуть соединения с Тем, Кто превосходит всякое бытие и всякое познание»[5]. Но при отсутствии воли человек не в состоянии сделать шага по направлению к цели. Поэтому можно всю жизнь стремиться к благодати и никогда не соприкоснуться с ней. На такое способны только те, кто достигает высокой степени смирения. Это единственный индикатор, по которому можно хотя бы приблизительно судить: стоит человек, падает или с каждым прожитым днем поднимается к подобию с Всевышним. Ибо сказано: «Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф. 11:29-30).

Вера полностью изменяет жизнь человека, но нужно, чтобы сначала он сам или кто-то другой в него сильно поверил. Митрополит Антоний (Блум) писал, что ни один человек не может уверовать в Бога, пока не увидит на лице другого сияния вечной славы. Но каждый христианин, если он правда христианин, знает, что Сам Бог настолько в него поверил, что стал Человеком, претерпел крестную смерть и воскрес, чтобы спасти каждого из нас. Так, один старый священник в конце почти каждой своей беседы на религиозную тему  говорил: «Вот я сейчас много сказал вам о Боге. Но если Бог Сам не коснется вашего сердца, то мои слова о Нем будут подобны звенящей меди». Бог обращается к каждому из нас – то шепотом любви, то голосом совести, то через рупор страданий. И мы не слышим Его, только если не хотим слышать.

Религиозный опыт отличается от научного не тем, что он менее или более реален, он просто другой. Язык религии мифологичен, но это не значит, что он хуже или менее информативен, чем язык науки. Наука может описать лишь конкретное явление в конкретных условиях, а миф или сказка могут дать более глубокую образную картину реальности. Хотелось бы отметить здесь главную, по-видимому, особенность сказки: присутствие в ней наряду с четкой определенностью повествования некоторой доли нечеткости, нелогичности, неопределенности, фантастичности. Именно это дает ей право на долгую жизнь, неся людям одновременно и радость, и знания. Недаром сказка тысячелетиями оставалась главным носителем мудрости. И именно это, по-видимому, является определяющим критерием наибольшей полноты знания, которую способна нести в себе словесно оформленная (формально-знаковая) система. Ведь не случайно Христос говорил притчами.

Именно доля неопределенности, нелогичности, абсурдности, присутствующая в сказке, приводит человека в особое состояние, когда рассудок не в силах преодолеть парадокса, пусть на короткое время, но отключается. Молчание мыслей способствует активизации интуитивного канала знаний, который живыми фантастическими образами заполняет «разрывы логики». Следствие этого – «просветление», озарение внутреннего мира светом понимания.

Элемент абсурда, неопределенности, туманности в сказке способствует более глубокому проникновению в идею, когда эта идея воспринимается во всей своей полноте, независимо от конкретных словесных формулировок. При этом сказка становится явно противоречивой, чего мы так не любим в науке. Однако, как следует из принципа дополнительности, точные и непротиворечивые знания не несут истины. Любая формально-логическая система знаний может претендовать на истину только тогда, когда она подобна окружающему миру, который сам несет в себе противоречивость. Поэтому помимо точной и однозначной информации в сказке присутствует доля неопределенности, непредсказуемости и недосказанности, оставляющая познающему субъекту право на свободу доопределения данной системы в меру своих творческих возможностей.

Мир противоречив, и любая честная попытка исследовать мир неизбежно приводит к необходимости окунуться в это море противоречий. Устав однажды от безнадежной попытки осознать парадоксальность мира, человек иногда вынужден просто бессильно расслабиться и обреченно взглянуть на окружающую реальность ничего и никого не оценивающим взглядом, принимая мир таким, как есть. Часто ему помогает в этом острая необходимость решить какую-то жизненно важную задачу, не имеющую решения. Безуспешное напряжение натянутой, как струна, мысли, когда кажется вот-вот и твой разум лопнет, как эта струна, в сочетании со смирением рождает чудо просветления (в русской традиции чаще используется слово озарение, что в некотором смысле тождественно). Осознать противоречивость мира можно, только обострив это противоречие.

В каком-то смысле это напоминает практику дзен-буддизма[6]. Монаху дается задание осмыслить какой-нибудь коан – короткое изречение, несущее в себе неразрешимое логическое противоречие, например «шум высохшего водопада» или «хлопок одной ладонью». И когда задумчивый монах, казалось бы, вот-вот осмыслит это противоречие ценой неимоверной концентрации мысли, учитель, тайком наблюдающий за ним, делает что-то абсурдное, например, бьет его по голове палкой. Сочетание концентрации мысли на неразрешимом парадоксе с болью и абсурдностью ситуации иногда рождает прорыв в понятийность. В глазах появляется удивление, потом осмысленность – монах просыпается, рождается новый Будда.

Нечто подобное присутствует и в христианстве. Только объектом медитации (размышления, осознания) здесь является Бог, и одним из основных способов движения к Богу является апофатизм, суть которого состоит в отрицании всякого знания на пути к Единому: «Идя путем отрицания, мы подымаемся от низших ступеней бытия до его вершин, постепенно отстраняя все, что может быть познано, чтобы в мраке полного неведения приблизиться к Неведомому. <…> Нужно отказаться как от чувств, так и от всякой рассудочной деятельности, от всех предметов чувственных и умопостигаемых; как от всего, что имеет бытие, так и от всего, что бытия не имеет, для того, чтобы в полном неведении достигнуть соединения с Тем, Кто превосходит всякое бытие и всякое познание»[7].

Познавая локальные законы природы, практичный человек часто перестает видеть, что в более широком плане они противоречат глобальным законам мироздания в полном соответствии с теоремами Геделя. Противоречивость локальных и глобальных законов природы – это единственно возможный способ существования этой пронизанной парадоксами Вселенной. Нежелание (или неспособность) осознать эту противоречивость рождает иллюзию объективности и абсолютного детерминизма (причинно-следственной обусловленности) законов природы. Это как сон разума, в котором ты иногда сталкиваешься с вопиющими противоречиями, но любыми путями пытаешься вписать их в свою логичную картину мира, лишь бы не увидеть всего масштаба противоречий, в которые ты погружен, то есть лишь бы не усомниться в реальности увиденного.

Именно земное знание, пронизанное стереотипами, иллюзиями, является главным препятствием на пути к Богу, то есть к своему истинному Я. Именно отрицание земного знания дает шанс на выход из замкнутого круга самообмана. И только попытка напряженного осмысления противоречивости и парадоксальности любого земного знания позволяет усомниться в нем, отвергнуть его, выйти за его рамки и взглянуть на него со стороны. Просветление, вызванное осознанием парадоксальности мира, позволяет не только вырваться из рабства иллюзий, но и погрузиться в состояние единения с Богом, суть которого чужда земному знанию.

Основатель прагматизма Уильям Джеймс, автор знаменитой книги «Многообразие религиозного опыта» писал, что о том «полезна» ли вера можно судить по результатам, которые она за собой влечет. Между тем религиозная сфера намного глубже таких определений. И характерно, что Муссолини называл Джеймса наставником, который показал ему, что «о действии следует судить по результату, а не по его доктринальной основе». Но в то же время У. Джеймс показал в полемике с современным ему естествознанием, претендующим на полноту знаний о мире, насколько ограниченным оно является: «Я могу, конечно, заставить себя вжиться в настроение учёного сектанта и живо представить себе, что не существует ничего, кроме чувственного мира и признаваемых наукой законов и явлений природы; но всякий раз, как я пытаюсь сделать это, я слышу, как тот внутренний руководитель, о котором писал однажды Клиффорд (W. K. Clifford), шепчет мне: «прочь отсюда!» Заблуждение остаётся заблуждением, даже если оно называется наукой, и вся совокупность человеческого опыта, поскольку я могу объективно понять его, непреодолимо влечёт меня выйти за «научные» пределы. Да, реальный мир гораздо более сложен, чем это предполагает и допускает естествознание.»[8] .

Ни одни по-настоящему глубокие убеждения человека, не могут не заставить его подчинить им всю его жизнь. Как ни парадоксально, атеизм также является одной из форм религиозного сознания. «Атеист – это был чудак, бесноватый, которого не приглашают в гости из боязни «как бы он чего не выкинул», фанатик, который отравляет себе жизнь всевозможными запретами, добровольно отказывается от права помолиться в церкви, обвенчать там своих дочерей или поплакать всласть; вменят себе в обязанность доказывать справедливость своей доктрины чистоты нравов и так рьяно ополчается против своего счастья и покоя, что отвергает предсмертное утешение; это маньяк, одержимый Господом Богом настолько, что куда ни глянет всюду видит Его отсутствие, рта не может раскрыть, чтобы не упомянуть Его имени, одним словом это господин с религиозными убеждениями»[9].



[1] Лосский, В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие / В.Н. Лосский. – М.: Изд-во Центр «СЭИ», 1991. С. 26

[2] Там же. С. 21

[3] Там же. С. 25

[4] Там же. С. 21

[5] Там же. С. 23

[6] См.: Хамфриз, К. Дзэн-буддизм / К. Хамфриз; пер. с англ. А. Гарькавого. –М.: ФАИР-ПРЕСС, 2002.

[7] См.: Лосский, В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие / В.Н. Лосский. – М.: Изд-во Центр «СЭИ», 1991. – 288 с.

[8] См.: Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. Издание журнала «Русская Мысль». Москва, 1910

[9] Сартр Ж.П. Слова / Стена. М., 1991 С. 409

 


Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.